Я брела по городу – пустынному и серому…
В лужи падали крупные капли дождя. На душе было тихо и по-осеннему грустно… Грустно не от того, что что-то не так, а просто грустно.
Зябко…
Вдруг я оказалась перед старым домом с обвалившейся местами желтой штукатуркой.
С трудом открыла тяжелые двери – внутри было темно и пыльно. Длинный еле освещенный коридор, гардероб слева, справа какая-то дверь…
Любопытно…
Я осторожно вошла и остановилась в изумлении – длинные ряды кресел, затянутых красным бархатом, хрустальная люстра и огромная чёрная сцена – это был заброшенный театр.
Странно…
Я шла между рядов… вдруг большая хрустальная люстра над головой вспыхнула тысячей свечей – зрительный зал залило живым теплым светом, и в глубине сцены я увидела старое запыленное зеркало…
Тихо…
Я поднялась на сцену. Кулисы внезапно упали с тихим треском и шорохом. Я оказалась в замкнутом черном пространстве. Наедине с зеркалом.
Не по себе…
В щели еле пробивался свет. Подойдя к зеркалу, я с трудом разглядела в нем отражение. Это была маленькая девочка лет шести с взъерошенной шевелюрой. Я долго смотрела на нее, не понимая, что происходит.

— Привет, – наконец заговорила она, – куда ты так надолго пропала? Ты же обещала, что будешь часто ко мне заходить…

— Извини… – пробормотала я, не в силах вспомнить, когда и где я могла пообещать ей такое, – работы много. А ты давно здесь?

Она удивленно подняла брови:
— А ты разве не помнишь?
— Ну… не совсем…
— Пойдем, – она взяла меня за руку и повела со сцены в зрительный зал.

Было непривычно ощущать тепло детской руки в своей ладони. Мы шли, а я почему-то испытывала чувство вины перед ней за то, что не помню ее, не знаю ее имени, не представляю при каких обстоятельствах мы могли видеться прежде.

— Ты очень изменилась… – тихо сказала она.
— Да?
— Да… ты стала почти такой как прежде… как очень-очень давно… наверно поэтому и пришла, – она улыбнулась и посмотрела мне прямо в глаза.

Пронзительно…

— Ты здесь совсем одна? – спросила я.

Она засмеялась:
— Да… Кроме как, когда ты приходишь или дают спектакли…
— А здесь дают спектакли?
— Конечно! Самые лучшие!
— Как интересно… Знаешь, у меня тоже есть свой маленький театр, – улыбнулась я.
— Знаю. – Она очень серьезно посмотрела на меня и внезапно замолчала, – давай сядем здесь, – предложила она, – отсюда лучше видно.

Мы сели и мне было очень интересно расспросить ее обо всем – о ней, о театре, о нашей последней встрече…

— А тебе не скучно здесь одной? – решила я начать издалека…
— Нет. Ты же тоже одна… просто тебе кажется, что вокруг люди и что-то происходит, и как ты говоришь – «много работы»… на самом деле ты – одна. И никого нет… никого, понимаешь? Ты одна в пустом зрительном зале… так же как и я. Иногда ты поднимаешься на сцену, чтобы сыграть одну-другую роль и видишь, как зрители рукоплещут тебе или разочарованно уходят, но в глубине души ты понимаешь, что каждый из них пришел в твою жизнь, играя свою собственную роль в своем маленьком театре… не потому что ты для них важна… а потому что это – их роль.
— С чего ты взяла?
— Я очень часто хожу на твои спектакли, – она лукаво улыбнулась и отвела взгляд.
— А почему ты ходишь именно на «мои спектакли»? Получается, что тебе часто приходится играть роль зрителя в чужом театре?
Она помрачнела:
— Это – мой театр!
— А я тогда всего лишь актриса в твоем театре?!
— Ну… не совсем… Просто ты до конца всего не понимаешь. И даже вспомнить меня не можешь, – она вздохнула.
Мы помолчали.
— Расскажи, какой ты меня видела в последний раз! Ты сказала, что я сильно изменилась… – снова начала я.
— Раньше ты себя ненавидела, – ответила она задумчиво, – это было ужасно! А сейчас… ты стала спокойнее, тише. Хотя…
Я засмеялась…
— А когда мы в последний раз виделись?
— Когда ты влюбилась… Впервые… Я тогда очень за тебя переживала! Временами казалось, что ты умрешь прямо на сцене… Это был один из лучших твоих спектаклей!
— Спектаклей??? – возмущенно воскликнула я, – ты издеваешься? Я тогда не знала, как мне жить дальше…
— Поэтому и пришла… ты всегда вспоминаешь обо мне, только когда тебе плохо… – нахмурилась она.
— Прости… я… я буду чаще тебя навещать теперь! Обещаю!
Она улыбнулась как-то застенчиво и грустно:
— Хорошо.
Помолчала, а потом задала свой первый вопрос:
— Почему ты пришла все-таки?
— Не знаю. Дождь шел. Я решила погреться и попала сюда…
— У тебя точно все в порядке?
— Да… Вроде да… А что?
Она изучающе на меня посмотрела:
— Значит, что-то действительно изменилось. Раньше тебя все время что-то не устраивало…
Я засмеялась:
— Ты права… Такое чувство, что ты насквозь меня видишь… Спектакли помогают?
— И они тоже… Хочешь что-нибудь посмотрим вместе?
— Конечно!

Внезапный сквозняк задул свечи, тяжелые драпировки кулис качнулись и медленно поплыли в разные стороны. Зеркало все так же стояло на сцене. Такое же пыльное и таинственное. Только теперь на него падал мощный свет рампы, и я увидела в нем какие-то тени. Одна из них приблизилась вплотную к стеклянной поверхности, и оттуда показался старик в белом цилиндре и смокинге с всклокоченными серебристо-седыми бакенбардами. Очень медленно он вышел из зеркала и двинулся вглубь сцены, откуда вскоре послышалась красивая музыка – старик сдернул черный чехол с граммофона, и завел пластинку.
В зеркале непрестанно кружились отражения прошлого… а может и будущего. Моего? Не знаю…
Вдруг по ту сторону зеркала начался дождь. Капли бились и текли по стеклу, смывая пыль, накопленную годами. Чьи-то пальцы, заскользили вдруг по поверхности, оставляя красивые и недолговечные следы… Вода смыла последнюю пыль, и зеркало перестало быть видимым – оно превратилось в сплошной поток воды в прямоугольнике старинной рамы.
Руки пронзили поток, и на сцене появился новый герой.
В белом длинном платье и зеркально-серебристой шапочке, он был похож на Пьеро… В руках человек держал две большие капли дождя и играл с ними как с хрустальными шарами, перекатывая, жонглируя и заставляя застывать в воздухе…
Он был влюблен в эти капли, он был одним целым с ними – такой же плавный и прозрачный… Я не отрываясь смотрела на него, и не заметила как на сцену вышла балерина…
Движения ее были угловатыми и резкими, то быстрыми, то чрезмерно медленными. Она не замечала ничего вокруг и двигалась, по какой-то странной изломанной траектории.
Музыка заиграла громче, балерина закружилась и, подпрыгнув, столкнулась с несчастным Пьеро… Капли медленно упали на пол, разлетевшись на тысячу хрустальных осколков…
Пьеро зарыдал. Балерина, очнувшись, растерянно смотрела на него.
Пластинка со скрипом взвизгнула, музыка сорвалась, превратившись в странную какофонию, и понеслась по залу каким-то безумным цирковым маршем.
Кулисы заволновались – по рядам прошелся вихрь холодного воздуха, и из зеркала выбежал на сцену Арлекин. Тощий и высокий, в облегающем красно-черном трико, он насмешливо закружил вокруг белоснежной пары, в такт музыке размахивая своими ручищами, словно мельничными крыльями…
Из зеркала тем временем как горох посыпали новые гости – маленький карлик-король на трёхколесном детском велосипеде, великан, жонглер, ходулисты, факир, акробат, канатоходец и воздушная гимнастка – все они одновременно решили дать самое лучшее свое представление… Не обращая друг на друга никакого внимания они упорно работали, пытаясь обратить все внимание зрителей на себя.
Арлекин же крутился вокруг и передразнивал каждого…Внезапно он выхватил у факира факел и, выпустив огромный столп пламени изо рта, поджег старинную раму.
Музыка задрожала…
Герои в ужасе замерли.
Лица их окаменели, превратившись в белые маски.
Смерть.
В длинном вечернем черном платье Смерть тихо появилась из ниоткуда. Шею ее опутывали длинные белые бусы, лицо скрывала жуткая маска. В руках она держала тяжелый цирковой хлыст.
Удар.
Из граммофона тревожно запела скрипка, и герои задвигались ломано-резко – словно деревянные куклы-марионетки…

Арлекин безудержно хохотал, поджигая их одного за другим.
Горели ходули, горел трёхколесный детский велосипед, горела мощная спина великана, горел канат под ногами канатоходца, горели кольца в руках жонглера и стропы воздушной гимнастки.
Но все они продолжали двигаться по сцене огненным хороводом. Исступленно выполняя различные трюки… Последнее выступление должно быть лучшим!
Запылала пачка у балерины…
Догорела старинная рама… От зеркала не осталось теперь и следа.
Тут Пьеро выпрямился во весь свой огромный рост и рывком содрал с лица маску…
Музыка обрушилась откуда-то сверху… Вместе с нею на сцену хлынул дождь.
Герои застыли. Застыл Арлекин. И старик с серебристо-седыми бакенбардами.
Вода хлестала как из ведра, пока не смыла с них краски.
Все стало вдруг черно-белым.
Музыка стихла…
Пьеро подставил ладони под дождь и вскоре в руках у него оказались две большие хрустальные капли, а на лице засияла улыбка.
Дождь успокоился…
Смерть отступила в тень…
Медленно ожила балерина, встрепенулся маленький карлик, очнулись ходулисты, акробаты и жонглер, старик суетливо зашаркал к граммофону…
Снова музыка – красивая и бескрайняя…
Арлекин печально подошел к тому месту, где когда то стояло зеркало и исчез.

— Странный у тебя мир, – сказала я, когда представление окончилось.
— Это ТВОЙ мир… – ответила она. Я – всего лишь зритель. Ни во что не вмешиваюсь… никого не сужу… ни о чем не жалею.
— Кто ты?
— Твое прошлое.
— Прошлое? А что будет с тобой, когда меня не станет?
— А кто тебе сказал, что ты ЕСТЬ? То, что ты называешь жизнью всего лишь сон… осенний, странный сон.
— А смерть, получается, пробуждение?
— Для кого как… Чаще всего один сон сменяется другим… или вообще ничего не снится.
— Почему же тогда люди так боятся смерти?
— Потому что они не помнят себя. Свое прошлое. Потому что не знают, кто они есть на самом деле. Потому что не пытаются и на секунду задуматься о том, чего они действительно хотят…
— Как же мне не забыть тебя, когда я проснусь?
— Напиши об этом сказку, – она улыбнулась, – и… заходи… чаще…

Я иду по городу – безлюдному и свежему.
В лужах отражается голубое небо. На душе тихо и легко…
Легко от того, что все именно так как должно быть…
Даже если это всего лишь сон… Странный осенний сон…